«Чувствуешь себя без кожи»

Интервью с Марией Плешковой

Одна девушка, Маша Плешкова, недавно рассталась с парнем. Обычное начало тысяч историй, но дальше - интереснее. В борьбе с хандрой Маша сделала мультимедийный проект Afterlove и заняла первое место на VII Международном фестивале фотографии PhotoVisa в номинации «Мультимедиа». Сейчас она живёт во французской художественной резиденции Cité internationale des Arts. Мы поговорили с ней о том, что происходит в Париже, о западных трендах в современной фотографии, неприкаянности мультимедийного формата, а также о том, почему важно говорить про боль, даже чувствуя себя раздетой.

 

 

– Маша, как ты себя чувствуешь в связи с последними событиями, и что происходит в Париже?

 

– Со мной всё в порядке. Людей на улицах сейчас, через несколько дней после терактов, меньше, чем обычно. Чувствуется напряжённость, тревога. Все взвинчены. Достаточно маленького повода, чтобы началась паника. Один такой случай я застала: сидели с другом в кафе, кто-то один пробежал мимо с криком, что где-то стреляют. Моментально возникла неуправляемая толпа, которая понеслась по улице, как лавина. Все эти дни я ходила по городу – снимала репортаж. Из-за этого, прости, не подготовилась толком к интервью. Постараюсь переключиться обратно из новостей в искусство – в тему предстоящей беседы. 

 

 

– Ты считаешь, искусство в такой ситуации бессильно? Или, наоборот, необходимо?

 

– Думаю, должно пройти какое-то время, чтобы художники отрефлексировали ситуацию, нашлись что сказать. Но кто-то реагирует мгновенно. Французский художник Жан Жюльен (Jean Jullian) в тот же вечер сделал рисунок: Эйфелева башня, вписанная в пацифик. Эта картинка стала символом трагедии, случившейся в Париже, и призывом к миру. Кстати, её ошибочно приписывают авторству Бэнкси. 

 

– А вообще, у искусства есть ресурс, чтобы изменить мир?

 

– Мне кажется, искусство всегда влияет на отдельного человека, меняет что-то в нём одном. Если этот индивид, получивший импульс, что-то изменит в мире в силу своих возможностей, будет прекрасно. Это всегда опосредованное действие, цепочка причин и следствий. 

 

– Мне кажется, раньше люди были восприимчивее и впечатлительней. Соответственно, у искусства было больше силы. А сейчас все слишком насмотрены, причём низкопробным контентом. Важное и даже сильное просто тонет в мусоре. Нет?

 

– Да, мир тонет в информации, и с каждым годом информации все больше, и скорость все быстрее. У человека сейчас гораздо меньше времени на рефлексию, меньше времени подумать даже о себе самом. Время убыстряется, реальность вокруг нас меняется. Но процент восприимчивых и мыслящих людей тот же, что и раньше, это некая константа, как мне кажется.

 

– Расскажи про парижскую художественную резиденцию Cité internationale des Arts, в которой сейчас находишься. Для чего она? Как проходит обучение?

 

– Первый раз меня пригласили сюда в ноябре прошлого года, я пробыла здесь четыре месяца. Это одна из крупнейших творческих резиденций Франции. Она принимает представителей самых разных направлений искусства: живописцев, режиссеров, музыкантов, фотографов… Цель – образование, поиск идей для новых проектов и их осуществление. Здесь нет кураторской программы. Нет человека, который бы следил за тобой, помогал вести проекты. С одной стороны, это плохо, потому что без контроля в итоге не у всех случаются выставки и концерты. С другой стороны, это вызов тебе самому, проверка, насколько ты способен самоорганизоваться. Многие посвящают всё время не созиданию, а познанию: посещают лекции, выставки, постигают суть города, общаются с другими художниками. В Париже есть чему поучиться. Главное – не зацикливаться на мысли, что срочно нужно сделать проект, а быть восприимчивым ко всему новому, быть открытым миру. Люди напитываются информацией, пытаются уловить дух Парижа, понять его. И нередко они начинают проекты только после возвращения домой. Именно так случилось и со мной. 

 

– Как попадают в Cité internationale des Arts? На конкурсной основе?

 

– Можно подать заявку непосредственно в приёмную комиссию резиденции. Там оценивают уровень художника, оригинальность предложенного им проекта, его желание попасть в резиденцию. Если его приглашают, тогда он сам платит за студию – плата, к слову, небольшая. Также сюда можно попасть в результате победы в некоторых конкурсах или быть приглашенным какой-нибудь организацией. Тогда все расходы покрываются принимающей стороной. 

 

– Чем ты зарабатываешь на жизнь? И чем в идеале хотела бы заниматься?

 

– Зарабатываю съёмками и ретушью фотографий. Мне нравится снимать портреты, это работа с людьми, с их эмоциями. Мне как интроверту важно, чтобы у меня был повод приблизиться к человеку, войти в его личное пространство. Задания от журналов в этом смысле отличный повод. 

 

– Но когда-нибудь в будущем я хочу заниматься только своими личными проектами. Пока жить за счёт продажи принтов и денежных призов за победы в конкурсах не получается. 

 

– Мне кажется, ты снимаешь людей – и саму себя – словно бы изнутри. Часто ли приходится слышать, что у тебя очень женские работы? 

 

– Постоянно! Даже если под фото нет подписи, всем всё равно ясно, что это снято женщиной. Мои работы крайне эмоциональны, в них много чувств и рефлексии. Также много автопортретов, что тоже характерно для женщин-фотографов.

 

– Расскажи, как ты делала Afterlove? Идея пришла спонтанно или вымучивалась?

 

– Afterlove – это история про потерянную любовь. Тема, которая всем понятна. Чувства, которые всем знакомы. С кем не случалось! Случилось и со мной. Не было никакой идеи или концепции, просто в какой-то момент я спонтанно решила снимать всё, что со мной происходит. Поначалу это был даже не арт-проект, а арт-терапия. Арт-терапия, кстати, очень помогает! Я закончила снимать и думала, что делать дальше: сложить все эти фотографии “в стол” или вынести их в мир. В итоге решила, что всё-таки хочу показать этот проект миру, и тогда уже стала думать, как и в каком виде его показывать. 

 

 

– Почему решила, что недостаточно просто сделать историю из серии фотографий, выбрала формат мультимедиа?

 

– Этому есть две причины. Первая: серия фотографий выглядит чересчур лично. Это была бы просто история Маши Плешковой, которую она рассказывает в картинках. Мне захотелось сделать историю более глобальной, обобщить её. Чтобы зритель видел не частную драму, но некий образ разбитого сердца, потерянной любви, образ, с которым можно ассоциировать себя. У нас, как я говорила, слишком быстрый мир, нет времени на осознание даже того, что случается с нами самими. Поэтому люди стараются погрузиться в карьеру, во всё что угодно, лишь бы не думать о своих драмах. А я считаю, их очень важно отрефлексировать. Я хочу, чтобы эта работа стала поводом для зрителя переосмыслить свои личные истории. Вторая причина выбора мультимедиа формата: происходившее со мной было слишком эмоционально, и статичных снимков для погружения в то, что я чувствовала, недостаточно. Добавление шумов и музыки даёт возможность напрямую обратиться к эмоциям зрителя.

 

– Наверное, ты хотела освободиться от этой истории, выплеснуть её. Не кажется ли, что получилось наоборот: теперь она тебя дольше не отпустит, потому что приходится таскаться с ней по выставкам, говорить о ней с журналистами?

 

– Я вложила в фотографии всё, что могла, и отпустила боль. Я сейчас о’кей, правда! Всё в порядке. То, о чём ты говоришь – это опасность, которая всегда сопряжена с личными проектами. Да, это будет тебя преследовать какое-то время. И критику воспринимать ещё более неприятно. И чувствуешь себя раздетой, буквально без кожи. И очень страшно. Но я так поступила сознательно. Потому что не ищу для себя эмоционального комфорта, а также считаю важным своё высказывание. Спрятаться в уютном коконе – не мой путь. 

 

– Твой Бывший видел эту работу?

 

– Да, я показала её «герою» проекта ещё на этапе фотосерии. Когда выложила на Facebook уже в форме мультимедиа, он написал мне трогательное сообщение, мол, долго не решался посмотреть, посмотрел, очень понравилось. Я была тронута. Не знаю, что он чувствовал, потому что про меня никто ничего такого не делал. Немного неловко, потому что ему, скорее всего, трудно было это смотреть. 

 

– Почему ты бежишь от цвета в работе и в жизни? Чёрно-белые снимки и даже вся одежда ч/б, судя по фотографиям в социальных сетях. Это дань эстетике, или просто у тебя много грусти внутри? 

 

– Предпочитаю ч/б по нескольким причинам. Во-первых, цвет слишком документален, ведь мы видим мир именно цветным, а мне хочется уйти от документальности. Для меня ч/б - более образный, оторванный от реальности язык. Обожаю японскую минималистичную живопись суми-э. Это рисунки тушью по рисовой бумаге, чаще всего монохромные, невероятно выразительные. Во-вторых, мне, как художнику, важно самоограничение. Когда инструментов слишком много, они начинают отвлекать от идеи. 

 

Весь мой гардероб чёрного цвета, но за этим нет никакого концепта. Просто любимый цвет. Единственное объяснение, которое можно привести – мне гораздо важнее то, что я делаю, чем моё тело или одежда. Я выражаю себя через проекты, а не через внешность. Так что чёрный цвет – это тоже, в своём роде, самоограничение и самоотрицание. 

 

– Сегодня у фотографа нет шанса стать знаменитостью, как случалось раньше. Есть лишь возможность стать широко известным в узких кругах. Влияет ли это на тебя? И плохо или хорошо это для индустрии?

 

– Я боюсь, о настоящей известности не приходится говорить. Фотографы не так известны, как, например, рок-звёзды, актёры кино или великие живописцы. 

Даже когда фотографу удается сделать кадр, который впоследствии становится иконическим, чаще всего знают и помнят именно этот кадр, но далеко не всегда имя автора.  Такая вот грустная реальность. Трудно сказать, что будет дальше. С одной стороны, фотография уже завоевала статус искусства. С другой стороны, фотографируют сейчас все.  

 

– Какой сегодня у фотографии смысл? Когда, например, фотография выдернула стул из-под живописи, живопись стала редуцироваться и искать новые жанры, стили. Что происходит с фотографией, когда появляются всё новые методы трансляции действительности? Может быть, ей придётся уйти в искусство, забыть о функции документирования?

 

– Я плохой искусствовед, честно говоря. Как мне кажется, в фотографии происходит два важных процесса. Раньше люди снимали либо окружающую повседневную реальность, либо экзотическую реальность труднодоступных мест. Теперь же актуальны проекты о микрокосме человека. Люди используют невербальный инструментарий, чтобы рассказать о чувствах. Это большой тренд. Второй процесс – это развитие синтетических жанров. Фотографию интегрируют в живопись, в музыку. Сейчас время синтетических искусств, всё соединяется со всем. Так и мультимедиа появилось. И третья тенденция – попытки привнести уникальность в искусство, которое так просто тиражируется. Художники рисуют по фотографии, вышивают, складывают из отпечатков оригами, используют ручные техники печати, всё что угодно… 

 

– А мультимедиа сейчас кренится больше в искусство или в журналистику?

 

– Мультимедиа может быть разным: и документальным, и стремящимся в сторону видео-арта. Зависит от целей и задач автора. 

Другое дело – по-прежнему не понятно, что делать с мультимедиа. Человек создает аудиовизуальное произведение, показывает в интернете и на фестивалях. А дальше? Как дальше будет существовать это произведение? 

 

– Ты всё-таки ещё планируешь работать с этим форматом?

 

– Да, мне всё равно интересно делать мультимедиа, хоть у меня много вопросов к этому жанру. Также мне интересно поэкспериментировать с видео-артом и инсталляциями. Хочется выйти за пределы плоского экрана в трёхмерное пространство.  Ты как раз поймала меня на перепутье, в момент неустойчивости и размышлений о будущем. Сейчас я фактически не делаю ни одного проекта, а только формулирую для себя идеи и пытаюсь нащупать правильные решения: это долгий и трудоёмкий процесс.  

 

– Какие европейские тренды в искусстве не дошли до России и почему? Это как-то связано со спецификой восприятия? Или у нас особый путь?

 

– Каждый раз, когда мы говорим о ситуации в какой-то отдельно взятой стране или области человеческой деятельности, нужно помнить о том, что всегда и везде есть горстка пассионариев и людей выдающихся. Это маленький процент, но именно благодаря ним происходит движение вперед. И за такими людьми интереснее всего наблюдать и анализировать их деятельность. В России такие люди, конечно, есть, в фотографии в том числе. И их, конечно, мало. 

Если же говорить о ситуации в целом, к сожалению, у нас не всё так хорошо обстоит с фотографией. Не хватает образовательных институций, не хватает пространств, где можно показать проекты, обменяться идеями. Что касается фотошкол, в большинстве преподают только технику и историю фотографии, но не дают знаний о других изобразительных искусствах, а ведь это очень сильно расширяет кругозор и дает пищу для новых идей. Это грустно, но, видимо, сейчас не лучшее время для искусства. 

Печально еще то, что люди не ищут для себя новой информации. А интернет буквально ломится от статей и книг на разных языках, от фильмов и онлайн-курсов об истории искусства, от виртуальных выставок. Нью-Йоркский Музей современного искусства, например, постоянно выкладывает веб-доки о своих выставках. Но много ли людей их смотрит?  

Во Франции фотографическое образование не ограничивается только техниками фотографирования. Также преподается история искусств: кино, графики, живописи – очень разностороннее образование. В Европе и Америке фотографию уже признали искусством, а искусство нельзя понять без связи с другими искусствами. Тем более, в свете тренда смешения всего со всем. 

Что касается французских трендов, тут концепция довлеет над фотографией. Изображение может быть взято из архива, интернета, может быть сделано самим автором, может быть с элементами живописи – всё смешивается со всем, как я уже сказала, но важнее всего идея, экспликация к объекту. Многие французские фотопроекты выглядят чересчур холодными и интеллектуальными. 

Тут, помимо громких выставок, вроде недавно прошедшей Paris Photo, много проектов, сделанных энтузиастами - фотоклубами, которые создают, не имея денег, просто потому что людям это нравится. Это фотографическая жизнь на самых разных уровнях. 

 

– Ты рассказала, чем отличается художник. Теперь поговорим о зрителе: чем европейский отличается от русского?

 

– Европейский зритель более насмотренный, подготовленный. В том числе, потому что на фотовыставки приходят не только увлечённые фотографы, но и обычные люди вечерами после работы. Здесь ходить на выставки – часть повседневной культуры, в этом нет какого-то особого, из ряда вон выходящего события. Люди приходят на выставки-ярмарки и покупают фотографии для офиса или дома. Это не коллекционеры, не знатоки искусства, не кураторы. Это обычные люди, которые приходят и говорят: «О, какая классная картинка, сколько стоит»?


Календарь


Полезная информация

Закрыть

Подпишитесь на наши обновления!

Подписавшись на наш ресурс вы будете получать на свою электронную почту дайджест самого интересного контента нашей площадки. Рассылка будет приходить вам не чаще одного раза в неделю.

отправить

Указанные вами данные будут использованны только для подписки и не будут переданы третьим лицам

Закрыть